Последние годы владелицы Тереньги

О Екатерине Максимилиановне Перси-Френч, бо­гатейшей симбирс­кой помещице и меценатке, в пос­леднее время на­писано немало. Но 150-летие со дня ее рождения, а ро­дилась она 2 июля 1864 года, - хоро­ший повод вер­нуться к этой теме.

 

Дочь потомственной симбирской дворянки Со­фьи Александровны Киндяковой и ирландского дворянина, дипломата Ро­берта Максимилиана Перси-Френч, Екатерина яв­лялась наследницей замка и имения Монивей в Ир­ландии, но практически всю жизнь прожила в Сим­бирске в родовой Киндяковке. Последняя предста­вительница двух славных и древних родов оставила после себя память как сильная, яркая личность. В 1899 году она унаследова­ла несколько имений сво­ей бабушки Софьи Алек­сандровны Стремфельдт (урожденной Скребицкой), в том числе и в Тереньге. Таким образом, Френч по­лучила огромное состоя­ние, которое перед Первой мировой войной оценива­лось в 50 млн рублей.

Став одной из самых круп­ных землевладелиц в Сим­бирской губернии, Е.М. Перси-Френч добилась их пол­ной рентабельности. Нема­ло сил и средств она вкла­дывала в благотворитель­ность, народное просвеще­ние и культуру. В 1905 году была избрана председа­тельницей Симбирского общества христианского милосердия и попечитель­ницей Симбирской общи­ны сестер милосердия Красного Креста. Во время неурожая 1906 года прини­мала самое деятельное уча­стие в организации сети бесплатных столовых в Симбирске. За эту работу она была награждена золо­той медалью и знаком Крас­ного Креста. В 1913 году на средства Е.М. Перси-Френч в Тереньге была построена ремесленная столярная школа для мальчиков. В том же году симбирский губер­натор утвердил ее в звании почетной блюстительницы Тереньгульского сельского женского одноклассного училища.

 

Трагический перелом в жизни Екатерины Макси­милиановны произошел в 1917 году. Вернувшись из Петрограда, она обнаружи­ла разгром и разорение своих имений. А в ноябре 1918 года ее арестовали. Сначала она содержалась в Симбирской тюрьме, а в январе 1919 года была отправ­лена в Москву и брошена в камеру Бутырской тюрь­мы. Там она пробыла две недели. Только внезапное освобождение спасло ее от смерти. В 1920 году как поддан­ная Великобритании Перси-Френч была репатриирована и приеха­ла в Англию, в свой родо­вой замок Монивей. Но прожила там недолго. Дво­юродная сестра Екатерины Максимилиановны Розамонд Френч, которой она разрешила жить в замке, встретила холодно и дала понять, что ее пребывание в Монивее нежелательно. Юридически все права на замок были у Е.М. Перси-Френч, но сил на борьбу за свои права уже не оста­лось.

 

Екатерина Максимилиа­новна решила уехать в Харбин, где была большая русская колония, и посели­лось много дворян из Сим­бирска. О последних годах жизни Е.М. Перси-Френч рассказал в воспоминани­ях ее дальний родственник Конрад О'Брайен Френч, который побывал у нее в Харбине в 1937 году с деликатной миссией - узнать, как Кэтлин (так ее называ­ли ирландские родственники) собирается распоря­диться имением в Монивее. Перевод воспомина­ний был предоставлен со­трудникам музея И.А. Гон­чарова потомком рода Френчей Джин Ломбард в 1991 году во время посе­щения Ульяновска. Публи­куется с небольшими сокращениями.

 

«Из всех малопригляд­ных городов мира Харбин считался самым плохим. Это был город с населени­ем в 200 тысяч азиатов и 65 тысяч европейцев, под­павших под тиранию Япо­нии. Харбин представлял собой обыкновенную ки­тайскую деревушку до тех пор, пока русские не пост­роили огромный мост че­рез реку Сунгари.

Я остановился в отеле «Модерн» и связался с представителем британс­кого правительства, от ко­торого получил полезную информацию о местных условиях. Британский кон­сул уже известил Кэтлин о моем прибытии и теперь объяснял, как разыскать ее. Вскоре я уже трясся в такси по пыльным улицам города, пестревшим вос­точными людьми различ­ных национальностей.

 

В доме 16 по Большому проспекту  мне отворила дверь княгиня Ухтомская, подруга Кэтлин. Это была полная женщина с увядаю­щей кожей и меланхоличными глазами, которая взя­ла на себя роль компаньон­ки своей знакомой, с кото­рой они некогда были со­седями в России. Она никак не могла представить себе, как Советы могли подчис­тую конфисковать все иму­щество британской подданной. Она соответствующим образом настраивала и Кэт­лин. Поэтому они обе пита­ли напрасные иллюзии до самого конца. Здесь было много так называемых бе­логвардейцев, которые также были полны иллюзий до тех пор, пока суровая действительность не раз­веяла их.

 

Меня пригласили в оран­жерею, полную цветов и обставленную плетеной мебелью. Я увидел Кэтлин, сидящую в шезлонге. Она подняла глаза и улыбну­лась, но вновь закрыла их, как бы от боли. Она очень располнела, выглядела со­старившейся, и, кроме того, у нее не хватало многих зу­бов. Ее лицо было обрам­лено седыми прядями во­лос, настолько же мертвен­но-бледными, насколько и подпиравшие ее подушки. На стеганом одеяле покои­лись ее руки, ногти на которых отрасли до такой же длины, как у китайского мандарина. После обмена приветствиями я покорно выслушал ее горести и пе­чали и отчетливо понял, что, несмотря на все поне­сенные ею потери, она не утратила память и рассудок. Она активно беседовала и могла бегло разговаривать на любую тему на боль­шинстве европейских язы­ков. Но главной темой, вол­новавшей ее, была поли­тика, при обсуждении кото­рой она наполнялась чув­ством недоверия к правителям Манчжурии. Она вы­ражала пожелание вер­нуться в Монивей, чтобы умереть там, хотя ничего, кроме горечи к Роззи, не испытывала.

 

В тот вечер Ухтомские, я и один из докторов отужи­нали вместе, а Кэтлин находилась тем временем в оранжерее. Ужин объяви­ли лишь в одиннадцать часов. Китаец изысканно сер­вировал стол. Я еще не акклиматизировался, да и разница во времени дава­ла о себе знать, так что к двум часам ночи с трудом боролся со сном. Говори­ли на русском, и я с удов­летворением отмечал про себя, что неплохо владею этим языком. После ужина, немного отдохнувшая после непродолжительного сна, Кэтлин замкнула бесе­ду на себе и предалась воспоминаниям вплоть до трех часов ночи. После этого визита я часто бывал у Кэт­лин. Она арендовала лишь часть виллы у рус­ской настоятельницы монастыря. Обычно я оставал­ся на ужин, заезжали бри­танский, французский и итальянский консулы, и вскоре эти встречи стали центром политических дискуссий, если не сказать интриг, в Харбине...

Кэтлин продолжала актив­но принимать гостей, никак не свыкаясь с мыслью о сво­их ухудшающихся финан­совых возможностях. Она редко вставала из шезлон­га и, поскольку оранжерея находилась рядом с гости­ной, имела возможность руководить приготовления­ми до тех пор, пока не засы­пала, что происходило с ней нередко. Вечерние трапезы не блистали разнообрази­ем. Подавали три сорта вина, включая шампанское, а также пиво и минеральную воду. Меню состояло из за­куски, включая отборную зернистую икру, борщ, рыбу, говяжью вырезку, це­лого цыпленка, подавав­шихся каждому гостю. За­тем следовал десерт, сыр, фрукты и кофе. После ужи­на гости перебирались в слабо освещенную малую гостиную, чтобы немного подремать и переварить пищу, пока не проснется хозяйка и не позовет к себе...

Все, что мне было нужно, это что-нибудь конкретное о планах Кэтлин в отноше­нии Монивея, чтобы я смог завершить мою успешную поездку. Однако Кэтлин предавалась сантиментам и упорно не хотела смотреть в лицо фактам, чтобы ни­коим образом не обязы­вать себя. Она переживала полную потерю всего своего состояния, накопленно­го в России.

 

Она попросила меня при­нести несколько фотогра­фий из одной из комнат ее виллы, в которой совер­шенно не было мебели, но которая была наполнена ог­ромным множеством раз­личных памятных вещей, которые только можно было представить себе. Ничего не выбрасывалось: любые письма, бумаги, кни­ги и прочие предметы и вещи, которые прошли че­рез ее руки, аккуратно свя­зывались в стопки, связки и кипы. Она знала, где что ле­жит, и до мелочей помнила, как все это было сложено, и обычно категорически воз­ражала против попыток вторгаться в эту комнату, где хранились ее реликвии. Там, конечно, были и неко­торые ценности, но для всех это представляло собой лишь кучу хлама.

 

Еще раз я зашел к Кэт­лин около шести вечера и застал ее на веранде, но вновь в обществе княгини Ухтомской. По вечерам в Харбине становилось все прохладнее, и по мере того как холодало, я решил про себя пересидеть Ухтомскую. И, в конце концов, она была вынуждена откла­няться, хотя и с видимой неохотой, и впервые мы с Кэтлин остались наедине. Однако она взяла инициа­тиву в свои руки и прого­ворила без остановки до половины второго ночи. Тем временем, уже в тем­ноте, мне подали ужин на плетеном столике рядом с кроватью Кэтлин. Ее было приятно слушать. Часы проходили в приятной бе­седе, и она не проронила ни единой скучной фразы. У нее было все, что можно было иметь в жизни, утвер­ждала она, и теперь она просит лишь об одном - о забвении, о смерти.

 

Она приравнивала свои богатства, в особенности отдельные работы Ван Дейка, редкие книги и зо­лотые сервизы, к богат­ствам царской фамилии. Она утверждала, что про­изведения искусства, а также лошади, принадле­жавшие ей, были, вне вся­кого сомнения, лучше, чем те, которые были в соб­ственности самого царя. Частные аристократы не­редко арендовали часть ее золотых сервизов, и это не доставляло ей ни малей­шего неудобства, позво­ляя без особого труда сервировать стол для более, чем двухсот гостей. Она описывала террасы в сво­ем саду и роскошные де­ревья, окружавшие ее имение, которому не было равных по размерам и продуманности планиров­ки. Она также упомянула, что у нее было еще четы­ре или пять имений, распо­ложенных в других уездах Симбирской губернии, а также дом в Симбирске, который занимал целый квартал. Его теперь пре­вратили в музей, напол­ненный ее драгоценным имуществом, наиболее ценное из которого отпра­вили в московские музеи. Ее коллекция миниатюр, представлявшая сама по себе целое состояние, была разграблена и без­жалостно переплавлена на оправу для очков. Имение недалеко от Симбирска сожгли, а леса вырубили. За три безумных дня было уничтожено и разграблено имущество на общую сто­имость в сорок миллионов рублей и имения, прино­сившие ежегодный доход в размере четырехсот ты­сяч рублей. По ее словам, она перестала существо­вать 16 августа 1917 года.

 

«И все же я оглядываюсь на тот период, как на рай, по сравнению с моей жизнью здесь, в Харбине», - добав­ляет она. В дореволюцион­ное время я не был зна­ком с Кэтлин. Она, вероят­но, значительно отлича­лась от той, с которой мы коротали вечера теперь, - униженной страданиями, но несломленной материалисткой. Пришел кто-то из слуг, тихо сел в стороне и стал наигрывать на аккор­деоне русские народные песни, навевая своей иг­рой раздумья. Но для Кэтлин музыка была лишь фоном для бесконечного потока воспоминаний...

 

Мое пребывание подхо­дило к концу. Приближал­ся день отъезда. В после­дний раз я отужинал у Кэт­лин как обычно, за пол­ночь. Столь поздние ужи­ны были мне в тягость, ска­зываясь и на пищеварении и лишь утомляя меня. Кэт­лин извинялась за то, что между блюдами следова­ли продолжительные пе­рерывы. Прислуга не слу­шалась ее и часто уходила. С того времени, как она по­селилась в Харбине, у нее сменилось 249 слуг. Когда я наконец собрался ухо­дить, она расцеловала меня на прощание и пода­рила набор золотых ложек, украшенных эмалью. С тех пор я больше ни разу не виделся с нею».

 

Согласно завещанию, ос­тавленному Кэтлин прави­тельству Ирландии, замок в Монивее предназначал­ся для использования в качестве приюта для по­жилых дам «знатного про­исхождения и из аристок­ратических слоев».

 

Правительство Ирландии отказалось от завещания Кэтлин, и замок автоматически перешел по наслед­ству сначала к Роззи, а за­тем к единственной на­следнице последней - од­ной старой деве, жившей в провинциальной глуши в Англии. Будучи стесненной в средствах, эта дама пред­почла продать замок, а вместе с ним и замечатель­ный парк общей площадью в тысячу акров ирландско­му правительству практи­чески за бесценок. Под на­тиском волны классовых предрассудков парк разби­ли на мелкие участки, а за­мок, за исключением Милезианской башни, пал под ударами молотов и был пу­щен на камни для мощения дорог. Единственной из сохранившихся до наших времен построек является мавзолей Роберта Френча, который гордо возвышает­ся над невзрачными окре­стностями, которые неког­да были дивным лесом.

 

Е.М. Перси-Френч скон­чалась в Харбине 1 января 1938 года и, согласно завещанию, была похороне­на рядом с отцом в склепе замка Монивей.

И. Смирнова, заведующая Историко-мемориальным центром-музеем И.А. Гончарова