Вернувшийся из плена Владимир Куликов: «Расстрелять обещали пять раз»

Из украинского плена на днях вернулся гвардии рядовой Владимир Куликов — бывший боец ЧВК «Вагнер», сейчас военнослужащий Министерства обороны. До ухода на СВО он работал в ИД «Ульяновская правда». Об условиях в украинских застенках, о пяти несостоявшихся смертях, о попытках вербовки и о судьбе предателей – на ulpravda.ru.

В штурме

— Владимир, в каком подразделении служили после ЧВК, какие задачи выполняли?

— Обычная пехота, гвардии рядовой. Всё то же, что показывают на большом экране: штурмы, подвоз боеприпасов и снова штурмы. Направление — Покровское. Ничего экзотического: пошёл, дошёл, зацепился, держись.

— Как складывался последний боевой выход?

— Самое начало июня. Надо было от нуля дойти до определённой точки и закрепиться. Расстояние в принципе небольшое — несколько километров. Но из-за обилия дронов я шёл шесть часов. Весь день прятался. Небо жужжит — очень сильно жужжит. Отсюда и «трёхсотые». Главное — если видишь, что тебя срисовал дрон, особенно FPV-камикадзе, не теряться и обманывать его. Профессионалов на той стороне всё-таки мало: встаёшь за дерево, побегал вокруг — и им надоедает, улетают дальше. У меня дважды так было. Обманул — дошёл до точки.

— И там накрыло огнем…

— На точке надо было переночевать. Блиндаж украинский, отличный — строили «в обороне». Правда, уже был покошен нашей артиллерией. Я заполз вечером, доложился по рации, что остаюсь. А ночью, часа в два, прилетела «баба-яга» и начала блиндаж разбирать. Разобрала неплохо. Упавшее бревно сильно повредило руку. Продолжить путь я не смог. Две недели просидел на этой точке, пока рука более-менее подживала.

— А что было дальше?

— Пришли ещё двое, оба зелёные, необстрелянные. Меня как более-менее опытного отправили с ними. На подходе к следующей точке нас опять срисовали и начали обстрел из калашей. Залегли. Пацаны рядом лежат. Одна мысль — только бы дрон не пристал, мы на открытке. В рацию ору: «Прикройте как-нибудь!» Артиллеристы сработали ювелирно — в ста метрах от нас. А разлёт у арты, мама не горюй, может быть любой. Наш «Мавик» нас вёл, с неба операторы увидели, где хохлы сидят, туда арта и начала класть. Мы добежали до домиков, укрылись. Наши ещё минут тридцать работали, один раз ляпнуло совсем рядом с домом — в кино это показывают как вылетающие стёкла, а на самом деле рама просто выходит из окна и падает, взрывной волной. В подвале прожили примерно две недели. Там и взяли.

— Как это было?

— Под утро. «Фишка» была выставлена, но вражеская разведка попалась опытная. Я проснулся — чуйка сработала. Слышу звук катящейся железки. Понятно, граната. Оказалось — две. Грохнуло, пыль, звон в ушах, ничего не видим. Залетают бойцы ВСУ. Поматериться толком не успели. Взяли чистенько — и всё, с этого момента началась моя эпопея.

«Чем ты можешь быть полезен?»

— Что за люди были — те, кто брал?

— Военнослужащий военнослужащему рознь. Те, кто на передке, понимают: под одним Богом ходим. Разведчики, которые нас брали, даже чаем нас напоили. Нас трясло, они успокаивали: «Ничего с вами не будет». Они, насколько знаю, сейчас в сторону Европы смотрят, Женевские конвенции стараются соблюдать. Но отморозков хватает. Любимый предмет — «звонок Путину»: полевой телефон, провода к ушам, крутишь ручку, идёт ток. Боль адская. На второй линии с нами уже работали эсбэушники — все в балаклавах. Постоянно спрашивали: «Чем ты можешь быть полезен [Украине]?»

— И чего они в итоге хотели?

— Информации у рядового никакой не возьмёшь, это они и сами понимают. Им нужна не информация — им нужен ты. Попытка вербовки, сто процентов. Чтобы я перешёл в РДК* или в «Сибирь»*. Там, кстати, принцип по национальности: в «Русский добровольческий корпус»* берут русских. В «Сибирь» и «Легион Кавказ» — всех остальных, чувашей, татар. Как немцы в годы Великой Отечественной. У них любимая сказка на ночь: военный билет - теперь главный документ на Украине, с ним — хоть в Париж, хоть в Берлин. Я отвечаю: в двенадцатом наши были в Париже, в сорок пятом — в Берлине. Расстрелять обещали пять раз: «в плечо, в руку, в ногу, в голову — куда тебе?». Один раз выдёргивают из подвала — слышу двойной хлопок, двойной выстрел из пистолета. Поднимают. У стены лежит двухсотый пацан. «Хочешь так же? Говори, чем будешь полезен». Молишься и включаешь дурака. Ничего не знаю, никого не знаю, на передке месяц мотался, борода отросла, кому этот дед нужен?

— Били всё-таки?

— Было. Но меня — жалея, всё-таки в годах. Молодым прилетало сильно. С нами был парнишка из ДНР — из него сделали один большой синяк. Украинское гражданство, государственная измена. Неделю не мог спать толком, весь был один сплошной синяк. Били резиновым уплотнителем от холодильника — от большого, промышленного, — автомобильной антенной, битами по ногам. Пацана жалко. В итоге его просто увезли — в украинскую тюрьму, судить как предателя. Считают своим гражданином. Ну а нас в принципе считают зомбированными. Хотя их собственная пропаганда работает ничуть не слабее.

— Как попали в основной лагерь для военнопленных?

— Везли с закрытыми глазами около восьми часов. По времени выходит — под Киев. Потом это подтвердилось. Привезли в какое-то огромное помещение — не знаю, что это было, подвал гигантский, на сто двадцать человек. Ежедневно плазма на стене: Украина, Украина, Украина… Прожил я там два месяца. Было одно «собеседование» — три с половиной часа подряд. Непонятно, эсбэушник или кто. Он пытался меня «переобуть», завербовать. Разговор не сложился, получил я от них клеймо «идейный». Больше не беседовали.

— Что было дальше?

— Из «лагеря» перевели в бывшую тюрьму, камерный режим. В камере плюс пять и огромное количество паразитов. Бельевые вши — это что-то с чем-то, тело всё в расчёсах. Распорядок простой: как только эсбэушник стучит в дверь и открывает кормушку, все обязаны вскочить, развернуться к двери спиной и не смотреть. Ни на него, ни на еду. Кушать хочется двадцать три с половиной часа в сутки: раз в день поел — и организм снова просит. Мы поняли, что подпадаем под обмен, но хохлы с обменом тянут: то фамилию перепутают, то бумажка не та. Я просидел там четыре месяца.

Судьба предателей

— О чём говорят между собой пленные?

— О жизни. О будущем. Кто начинает вспоминать, как воевал, — такого обычно затыкают: ты не навоевался ещё? Я всю дорогу вспоминал незаконченный ремонт в квартире. Мечтаешь об этой ерунде — легче. Доверия, правда, нет никому. Всех таскали на допрос, всех пытались вербовать. Подсадных вроде не было, но мало ли. Плен из людей делает скотов. Ты никому не веришь, ты озлобленный, ты постоянно хочешь есть — и злость дикая. Мужики у нас в камере были взрослые, и то без конфликтов не обходилось. Нервы у всех на пределе.  Нас жалели только за одно: мы обменный фонд. Товарный вид портить нельзя — им надо было своих на нас поменять. Если и били, то по почкам, по печени, чтобы снаружи был целый. Слышно, когда двери в коридоре открываются: кого-то нового привели. Тех, кто не идёт в обменник, «встречают» дубинками, обрабатывают как следует. Мы — отработанный материал, нас берегли. Информации извне не было, успехи нашей армии мы вычисляли просто: если в этот день не кормят — значит, где-то нашим далось продвинуться. Злые, голодные охранники. На Новый год, кстати, выдали по кусочку сала. Чокнулись холодным чаем — и спать. Вот и весь Новый год.

— Как шла информация родным?

— Только через интервью для YouTube. Это, по сути, единственное условие. Не согласился — о тебе ни слуху ни духу. В часть напрямую ничего не подают, где-то, кажется, работает схема через Красный Крест, но я её не знаю. Официально ты проходишь по спискам обменного фонда, и уже оттуда может просочиться, что такой-то жив, находится в плену. Я на «интервью» попал месяца через четыре — до этого обо мне не было вообще ничего. Связали с сестрой. Она с этим блогером, который меня расспрашивал, особо ласкова не была — и правильно сделала. Он психанул и отключил её. Готовился он плохо, информацию обо мне не нашёл — я такую пургу понёс, а он не заметил. В прошлой жизни я журналист, мне это было несложно. Цель у них одна — ещё раз сломать. Показать заплаканную родню, выжать слезу.

— Кто-то соглашался перейти к противнику?

— Доводилось видеть. Ещё в первом подвале, на передке. Парню тут же дают оружие, возят на боевое задание, возвращают — снова в камеру, но уже с сигаретами, одетого, кормят получше. Пригляд, конечно, по двору гулять им не дают, они как обычные пленные. Оружие выдаётся только на выход. Один сопляк у нас всё гордился-гордился, садился вечером и рассказывал, как у него всё замечательно: мечтал, как перевезёт семью в Европу, чемоданы уже собраны. На очередном задании наши его «трёхсотили». Вытащить можно было — да только украинцы не стали, не нужен. Они понимают: кто предал один раз — может развернуться еще раз. Кривая мечта не туда завела.

— Что теперь, после плена?

— Контракт не заканчивается, но на передовую второй раз меня не отправляют. Сейчас — отпуск, небольшой. Потом санаторий, море. Меня начмед на медроте заметил, останусь при ней: образование позволяет, умения куда-то девать надо. Кого-то — в тыловые подразделения, кого-то — в ремроту, у кого руки есть, двигатели ремонтируют. Кого-то на кухню. Человек после плена — он человек, но его всё-таки надо аккуратно приземлить.

— Надеемся, следующий наш разговор состоится при более приятных обстоятельствах.

— Будем жить.

Андрей ТВОРОГОВ,

Фото из личного архива Владимира КУЛИКОВА

*Организация признана террористической и запрещена на территории России

Читайте наши новости на «Ulpravda.ru. Новости Ульяновска» в Телеграм, Одноклассниках, Вконтакте и MAX.