Милая моя, любимая моя…

Почему-то сейчас мне кажется, что в детстве каждое деревенское утро было солнечным. Я просыпалась на удивительно мягкой бабушкиной перине от запаха пирогов, щей, картошки с молоком – так они могут пахнуть только в русской печке. А в открытое окно вплывал аромат спеющих в палисаднике яблок…
Когда мне особенно грустно, беру в руки этот старый фотоальбом. Перебираю фотографии самых близких и дорогих людей и пытаюсь вернуться в прежнее, невозвратное время. Порой обжигает мысль, что самое главное я прожила в той жизни. Вместе со своими бабушкой Прасковьей Сидоровной и дедом Григорием Павловичем. Каждое лето в детстве и юности я приезжала в их деревенский дом.

Барский пруд
…9-летний Гриша еще до революции работал в барском доме, тарелки мыл (прежде чем вымыть, аккуратно облизывал, есть хотелось…). Дом стоял напротив, через дорогу. Рядом окруженный ивами пруд, где в родниковой воде, говорят, даже лебеди плавали. Девчонкой я вскакивала по утрам и опрометью неслась на тот пруд. Лебедей и ив, конечно, не осталось и в помине, ноги по щиколотку уходили в тину, рядом мирно попивали воду местные буренки, но вода была холодной, бодрящей…
После революции барыня уехала в Москву (в 30-е годы молодой Григорий даже побывал у нее в гостях, говорил, очень образованная дама была). А на месте барского дома (от которого осталась на память в нашем доме печная дверца) до сей поры растет крапива.

Взял да украл
За голубоглазой русокосой Пашей Башмаковой ухаживали два кавалера. Она была в сомнениях. Но Григорий Локтев уже тогда знал: это его единственная, самая крепкая на свете любовь. И однажды заманил любимую в гости. Бабушка потом вспоминала: «Взял да украл меня. Потом уж пришлось замуж за него идти. А вот если бы за Петьку вышла, жила бы теперь в городу». Дед лишь с легкой хит­ринкой улыбался, слушая ее ворчание. И смотрел с такой нежностью, от которой у меня до сих пор щемит сердце.
А потом Прасковья родила ему шестерых детей – Александру, Антонину, Марию, Екатерину, Анну и Виктора. Долгожданный сын был совсем крошкой, а деда забрали на финскую войну. А там и другая война подоспела, Великая Отечественная.

Не дай бог испытать такое…
На Прасковьины плечи легла такая тяжесть, которую сегодня и осознать-то невозможно. Работа в колхозе – бедные женские руки, дом, хозяйство. За стол садились 12 человек: свои дети, свекор и свекровь и трое племянников, дети Гришиного брата, который пропал без вести на войне…
– Моя бабушка Анастасия Онуфриевна пекла лепешки с лебедой, с мякиной, зеленые такие, – вспоминает моя мама. – От этих лепешек я однажды чуть не умерла. У нас хоть скотина во дворе была. Но надо было сдать государству молоко, масло, овечью шерсть, яйца. Оставшиеся крохи продавали. Трудодни ведь не обуешь, не наденешь. Раз в год на Пасху девчонкам шили по платью.
А Григорию выпали страшные испытания. Попал в плен. Немцы не кормили, заставляли работать, пока человек не превращался в живой скелет, и просто выбрасывали. Как мусор. Но почему-то иногда отпускали на волю украинцев. Один из них (дед на всю жизнь запомнил его имя) предложил: назовись моей фамилией, у тебя ведь шестеро детей, а я уж выберусь как-нибудь. Как ни фантастически это звучит, но дед выбрался, дошел до воинской части…
Потом попал в страшный котел Курской битвы. В одном бою рядом разорвался снаряд. Спасла саперная лопатка, которая висела на поясе. Каждый год после войны, 9 Мая, осколки напоминали о себе, выходили наружу…

Защищенные любовью
Вернулся рядовой Локтев с войны, и поставили мужика председателем сельсовета. Потом работал и председателем сельпо, и полеводом, и пожарным – в деревне всегда работы хватало. О войне вспоминать не любил, с посеревшим лицом уходил за сердечным лекарством. Только говорил иногда: «За танками-то в атаку идти – это почти как на прогулку».
В конце 50-х судьба приготовила новое испытание: нелепо и рано умерла дочь Мария. Осталось четверо маленьких детей. Дочь отец увез с собой, а троих сыновей хотел отдать в детдом. Бабушка с дедом (а им было уже далеко за пятьдесят) не дали.

Вырастили всех.
Горькое воспоминание: Прасковья и Григорий уезжают из родного дома в соседнее село к сыну. Нет уже сил вести хозяйство. Они кланяются своему Дому до земли, бабушка плачет навзрыд. Здесь прошла жизнь с ее горем и счастьем, росли дети и внуки, была любовь.
Нет! Любовь осталась. Когда за несколько дней до смерти сын нес уже не ходившую Прасковью из бани на руках, дед шел следом (по лицу текли слезы) и повторял: «Милая моя, любимая моя»… После смерти любимой Паши он прожил всего две недели. Просто не захотел и не смог без нее жить. Умер от тоски.
Они прожили вместе 65 лет. Иногда поражаюсь: как могла любовь пережить такие испытания – войной, тяжелейшим крестьянским трудом, потерями? Порой думаю, что вся отпущенная богом на нашу семью любовь досталась бабушке и деду, которого и дети, и внуки звали папанькой. Четверть века их уже нет на земле. Но свет их любви все держит меня в этой жизни, греет выстуженную душу, оберегает от глупостей и отчаяния. Когда я встречусь с ними там, на небесах, знаю, бабушка непременно спросит: «Ну что, Танька, ты была счастлива на земле?». И я непременно отвечу: «Да!». И нисколько при этом не покривлю душой. Ведь не каждому выпадает это счастье: жить защищенной любовью удивительных людей. Таких, какими были мой дед и бабушка.
Я очень по ним скучаю.

Татьяна АЛЬФОНСКАЯ

605 просмотров