«Сколько у них жизни кроется под этой апатией…» Что знал Иван Гончаров о японцах

В 2016 году, во время посещения президентом России Владимиром Путиным Токио, прошла встреча министров культуры Японии и России. Владимир Мединский выступил тогда с инициативой провести в 2018 году ряд мероприятий по культурному обмену между странами. Инициативу поддержал министр культуры и образования Японии Хирокадзу Мацуно. Правительствами двух стран 2018 год объявлен перекрестным Годом России в Японии и Японии в России.

История взаимоотношений России и Японии уходит в далекое прошлое. Участником одного из важных этапов в становлении русско-японских отношений был Иван Александрович Гончаров. В 1852–1854 годах он отправился в путешествие к берегам Японии на фрегате «Паллада» в составе дипломатической миссии Е.В. Путятина. Гончаров был в числе немногих россиян, впервые ступивших на Японскую землю. Впечатления об удивительной стране писатель передал в книге очерков путешествия «Фрегат “Паллада”». Объемные главы, посвященные Японии, стали кульминацией книги Гончарова о путешествии и восторженно приняты критикой. Вслед за журнальной публикацией они вышли отдельной книгой («Русские в Японии в конце 1853 и в начале 1854 годов». Спб. 1855 г.).

Для Гончарова решение отправиться в дальнее морское плавание не было неожиданным, «страстишка к морю», по словам писателя, жила в его душе давно. «Я все мечтал – и давно мечтал об этом вояже, может быть, с той минуты, когда учитель сказал мне, что если ехать из какой-нибудь точки безостановочно, то воротишься к ней с другой стороны, мне захотелось поехать с правого берега Волги, на котором я родился, и воротиться с левого; хотелось самому туда, где учитель указывает пальцем быть экватору, полюсам, тропикам…» – признавался он в очерке «На родине».

Е.В. Путятин. С картины японского художника. Середина XIX века

В 1852 году от поэта Аполлона Майкова Гончаров узнал, что один из русских военных кораблей идет в плавание на два года к берегам Японии с дипломатической экспедицией. Майкову предлагали ехать в качестве секретаря возглавлявшего эту миссию генерал-адъютанта Е.В. Путятина, поскольку нужен был человек, который бы «хорошо писал по-русски, литератор». Но Майков отказался и порекомендовал Гончарова.

Писатель ухватился за возможность совершить морское путешествие. В книге «Фрегат “Паллада”» он признался: «Дни мелькали, жизнь грозила пустотой, сумерками, вечными буднями […] И вдруг неожиданно суждено было воскресить мечты, расшевелить воспоминания […] Я радостно содрогнулся при мысли: я буду в Китае, в Индии, переплыву океаны, ступлю на острова, где гуляет в первобытной простоте дикарь, посмотрю на эти чудеса – и жизнь моя не будет праздным отра­жением мелких, надоевших явлений. Я обновился, все мечты и надежды юности, сама юность воротилась ко мне».

Путятин высоко ценил своего секретаря и в письме к министру просвещения А.С. Норову из Нагасаки отмечал: «Многим я обязан Вам за рекомендацию и содействие в назначении г. Гончарова в состав нашей экспедиции. Он чрезвычайно полезен мне как для теперешних наших отношений с японцами, так и для описания всех происшествий, которые со временем должны сделаться известными публике. Имея дарование живо представить предметы, Гончаров в состоянии будет придать им занимательный и яркий колорит». Дипломатическую службу И.А. Гончарова также высоко оценило правительство, наградив «вне правил чином Статского Советника за особые заслуги его по званию секретаря при генерал-адъютанте графе Путятине».

В книге очерков путешествия «Фрегат “Паллада”» Иван Александрович называет Японию «тридесятое государство», «запертой ларец с потерянным ключом». Действительно, столетия Япония была страной загадочной и малоизвестной, белым пятном на карте.

И.А. Гончаров среди офицеров фрегата «Паллада». 1852

В Европе о Японии узнали в XIII веке из дневника путешественника Марко Поло, который описал страну по слухам как остров, полный несметных богатств. В 1542 году в Японию попадает первый европеец – потерпевший кораблекрушение португалец. Вслед за ним появляются португальские и испанские купцы и монахи-иезуиты, стремившиеся насадить здесь католицизм. С начала XVII века страна, политически объединенная под властью сегунов (военных правителей), в полной мере сохранившая феодальный строй, отгораживается от Европы, вступившей на путь первоначального накопления и искавшей колонии. Издаются законы, по которым японцам запрещается покидать страну под страхом смертной казни, а иностранцам приближаться к берегам Японии, закон на запрет ввоза книг из Европы. В 1630-е годы из Японии изгнаны испанцы, а затем португальцы. Исключение было только для голландских, отчасти китайских купцов, которым разрешалось торговать в весьма ограниченных размерах в одном месте – на искусственном острове Десима в Нагасакском заливе.

Русские узнали о существовании Японии примерно в середине XVII века, во время исследования Сибири, плавания по Амуру в поисках выхода к берегам Тихого океана, тогда же были открыты Курилы и Сахалин. Разведав в течение XVIII века Курильские острова и дойдя до о. Хоккайдо и даже до о. Хонсю, в целях налаживания межгосударственных отношений русские направили две официальные дипломатические миссии на Японские острова (1792–1793 годы – миссия А. Лаксмана, 1804–1805 годы – миссия Н.П. Резанова), которые не имели успеха. Япония сохранила «феодальную закрытость». Решение о третьей миссии 1852–1855 годов, возглавить которую было поручено вице-адмиралу гене­рал-адъютанту Евфимию Васильевичу Путятину, Российское правительство приняло в условиях обострившейся международной обстановки на Дальнем Востоке, когда стало известно, что Америка направляет в Японию военную эскадру под командованием коммодора М.К. Перри.

В случае успеха американской миссии миссия Путятина должна была в изменившейся обстановке на Дальнем Востоке обеспечить интересы России в этом регионе. Цель похода – попытаться установить торговые и дипломатические отношения с Японией. Согласно инструкции Министерства иностранных дел Путятину предписывалось действовать в самом дружеском тоне, в рамках законов «закрытой» Японии, уважать традиции другого государства. Поэтому первый этап переговоров с японцами проходил в г. Нагасаки – единственном порту, в который могли заходить тогда иностранные суда. Он длился с перерывами с августа 1853 года по апрель 1854-го. В это время заключению договора между двумя странами помешала начавшаяся Крымская война. В 1853 году Турция объявила войну России. Вскоре после этого против России выступили Англия и Франция.

Японские уполномоченные. С рисунка А. Можайского. Первый слева Тсутсуй, второй Кавадзи. 1854

Фрегат «Паллада», находившийся тогда в Тихом океане, оказался перед необходимостью приготовиться к боевым действиям. «А у нас поговаривают, – писал в тот момент Гончаров Майковым в Петербург, – что живьем не отдадутся, – и если нужно, то будут биться, слышь, до последней капли крови». Дальше Гончаров отмечал: «надо было думать о защите фрегата и чести русского флага, следовательно, плавание наше, направленное к мирной и определенной цели, изменялось […] с этим прекратилась и надобность во мне». Он отправился в Петербург «сухим путем» от порта Аян через всю Сибирь. Е.В. Путятин вернулся в Японию в конце 1854 года на фрегате «Диана» и 26 января 1855 года заключил первый в истории договор между Россией и Японией в г. Симода.

В книге «Фрегат “Паллада”» Гончаров выразил первые впечатления от встречи с Японией. Необычность увиденного подчас достигала такого уровня, что картины кажутся ему ирреальными: «Что это такое? декорация или действительность? какая местность!.. все так гармонично, живописно, так непохоже на действительность, что сомневаешься, не нарисован ли весь этот вид, не взят ли целиком из балета?». Описывая церемонию встречи с полномочными японского правительства, автор отмечал: «Мне не верилось, что все это делается наяву. В иную минуту казалось, что я ребенок, что няня рассказала мне чудную сказку о неслыханных людях, а я заснул у ней на руках и вижу все это во сне».

Однако помимо изумления от нового, ранее не известного мира, писатель вдумчиво и трезво размышляет над исторической судьбой страны, использовавшей особое географическое положение для изоляции от всего внешнего мира: «Вот многочисленная кучка человеческого семейства, которая ловко убегает от ферулы цивилизации, осмеливаясь жить своим умом, своими уставами, которая упрямо отвергает дружбу, религию и торговлю чужеземцев, смеется над нашими попытками просветить ее и внутренние, произвольные законы своего муравейника противоставит и естественному, и народному, и всяким европейским правам, и всякой неправде».

Гончаров намерен «отречься от европейской логики и помнить, что это крайний Восток», то есть судить о стране, исходя преимущественно из ее истории, культуры, опираясь на признание за японским народом права иметь специфическую психологию и авторитетные традиции: «Вообще нужна большая осторожность в обращении с ними, тем более что изучение приличий составляет у них важную науку, за неимением пока других. Наша вежливость у них – невежливость, и наоборот». Он признает японцев «народом не закоренелым без надежды и упрямым, напротив, логичным, рассуждающим и способным к приятию других убеждений, если найдет их нужными […]. Это справедливо во всех тех случаях, которые им известны по опыту; там же, напротив, где для них все ново, они медлят, высматривают, выжидают, хитрят. Не правы ли они до некоторой степени? От европейцев добра видели они пока мало, а зла много: оттого и самое отчуждение их логично».

Гончаров не владел ни голландским, ни японским языками и не имел возможности разговаривать с японцами. Более того, он как иностранец не мог свободно передвигаться не только по стране, но и по городу Нагасаки. Все его внимание сосредоточилось на не созерцательном, а напряженном наблюдении за отдельными людьми, которые посещали фрегат. Как секретарь Е.В. Путятина Иван Александрович принимал японских чиновников (в книге он называет их «бониосы») и сопровождающую их каждый раз многочисленную свиту. Описывая визиты, Гончаров создает коллективный портрет японского народа, передает национально-специфические и этнографические приметы, но и свои размышления о судьбе нации, живущей в изоляции и несвободе: «Вообще не видно ни одной мужественной, энергической физиономии, хотя умных и лукавых много». Японцы в массе своей, отмечает автор, «смотрят сонно, вяло, видно, что их ничто не волнует, что нет в этой массе людей постоянной идеи и цели, какая должна быть в мыслящей толпе».

Писатель не останавливается на создании коллективного портрета японцев, он уверен, что путь к подлинному постижению национальной психологии лежит через вглядывание в отдельного человека – вдумывание в его общечеловеческую сущность. Гончаров воплощает в книге ряд ярких образов, выхватывая их из общей массы, подчеркивая индивидуальность каждого. Он общался с японцами-переводчиками (в книге они называются «толки»). Японские переводчики владели голландским языком. На переговорах шел перевод с русского на голландский или на китайский (этот перевод делали представители русской миссии К.Н. Посьет – на голландский, О.А. Гошкевич – на китайский), а затем на японский переводили японцы.

Первые индивидуальные портреты писатель создает, описывая переводчиков. Особо полнокровен портрет переводчика Кичибе – японского Обломова. Кичибе был приятным, доброжелательным в общении, хорошо образованным, но в общении с Гончаровым он пожаловался, что устал от напряженных переговоров. «Я люблю ничего не делать [...] лежать на боку!» – признался Кичибе.

Читателям Гончарова несомненно запомнится образ безымянного японца, который входил в свиту и привлек внимание писателя. Молодой японец был «высок ростом, строен и держал себя прямо [...] он стоял на палубе гордо, в красивой, небрежной позе. […] в глазах, кажется, мелькало сознание о своем японстве и о том, что ему недостает, чего бы он хотел». Наблюдая такие лица, Гончаров отмечает: «Сколько у них жизни кроется под этой апатией, сколько веселости, игривости!». Присутствие личностного начала, неудовлетворенность жизнью и желание изменить ее – главное, что подметил Гончаров в молодых японцах. Именно встреча с ними приводит к признанию, что японцы «народ не закоренелый без надежды и упрямый, напротив, логичный, рассуждающий и способный к приятию других убеждений, если найдет их нужными».

Наиболее содержательно представлены в книге гончаровские портреты полномочных представителей японского правительства. Из столицы Японии прибыли четыре высших сановника. Они вместе с нагасакским губернатором вели переговоры, с русской стороны в переговорах участвовали, помимо Путятина, И.А. Гончаров, И.С. Унковский, К.Н. Посьет, О.А. Гошкевич. Среди уполномоченных Гончаров выделил двоих – Тсутсуи Хизено-ками и Кавадзи-Соиемонно-ками, которые произвели на него особенно благоприятное впечатление. Тсутсуи Хизено-ками (в книге Тсутсуй Хизе-но-ками-сама) был почетным руководителем и самым старшим среди «полномочных». Рассказывая о первой встрече с японскими уполномоченными, Гончаров писал: «[…] старик очаровал нас с первого раза: такие старички есть везде, у всех наций. Морщины лучами окружали глаза и губы; в глазах, голосе, во всех чертах светилась старческая, умная и приветливая доброта – плод долгой жизни и практической мудрости».

Продолжая описывать церемонию торжественного приема, автор отметил, что, когда Тсутсуи Хизено-ками произносил официальное приветствие, оно как-то не шло к нему – «он смотрел так ласково и доброжелательно на нас, как будто хотел сказать что-нибудь другое, искреннее». И чуть позднее на обеде сказал это «другое»: «Мы приехали из-за многих сотен, а вы из-за многих тысяч миль; мы никогда друг друга не видели, были так далеки между собой, а вот теперь познакомились, сидим, беседуем, обедаем вместе. Как это странно и приятно». Это было «общее тогда нам чувство», – отзывается Гончаров: «И у нас были те же мысли, то же впечатление от странности таких сближений». Человеческое обаяние и мудрость Тсутсуи перекрывают впечатления и от экзотичности его одежды, и от необычности позы, и от всего утомительного церемониала официальных встреч с японцами.

Кавадзи-Соиемонно-ками (в кни­ге Кавадзи Сойемон-но-дзио-сами) фактически возглавлял переговоры. В книге он рисуется личностью незаурядной, Гончаров дает следующее его первое описание: «лет сорока пяти, с большими карими глазами, с умным и бойким лицом». И далее именно ум становится ведущей чертой характеристики Кавадзи: «Он был очень умен, а этого не уважать мудрено, несмотря на то, что ум свой он обнаруживал искусной диалектикой против нас же самих. Но каждое слово его, взгляд, даже манеры – все обличало здравый ум, остроумие, проницательность и опытность», – признает Гончаров. Описывая поведение Кавадзи, наблюдая выражение его лица, Гончаров задается вопросом: «Ну, чем он не европеец?». И продолжая описывать Кавадзи, писатель делится с читателями принципиальным вообще и особо значимым в этой книге размышлением: «Ум везде одинаков: у умных людей есть одни общие признаки, как и у всех дураков, несмотря на различие наций, одежд, языка, религии, даже взгляда на жизнь». Так прямо высказывается глубинно присущая книге «Фрегат “Паллада”» мысль о единой природе всех людей и исконной общности всех народов. Именно эта мысль позволяет писателю нарисовать Земную Вселенную как единый мир, а людей далекой Японии, прежде всего, как законных и правомочных обитателей этого мира, а уже только потом как жителей страны с особой судьбой и разительной внешней непохожестью на другие страны. Писатель предугадал скорые изменения, произошедшие в Японии. В 1868 году в стране произошел переворот, который изменил политику изоляции.

Антонина Лобкарева,

старший научный сотрудник

Историко-мемориального центра-музея И.А. Гончарова, Ульяновск

715 просмотров