1917. Год великого перелома

Ломать – не строить

4 марта симбирский губернатор князь Черкасский шлёт в Петроград министру МВД телеграмму почти паническую: «Считаю долгом сообщить Вашему Сиятельству, что мною получено следующия известия из Сызрани: четвёртого днём толпа арестовала полицмейстера, исправника и жандармского подполковника. Полиция устранена, уголовники выпущены из тюрьмы. Войска, согласно распоряжению Командующего войсками округа генерала Сандецкого отказали в каком-либо содействии гражданским властям. В городе анархия. Прошу распоряжения Вашего Сиятельства об охране войсками важного железнодорожного узла и торгового центра, как Сызрань». Но почему армия бездействует? Похоже, командование округа просто не знало, как быть в этой непонятной ситуации. Пожалуй, единственный более или менее внятный приказ гласил: «Ввиду последовавшего отречения от престола государя-императора, а также Великого Князя Михаила Александровича, командующий приказал временно молитву за царя и гимна не петь». Затем по гарнизонам рассылается телеграмма № 6108, согласно которой войскам отдан приказ взять под охрану здания казначейства, места хранения спирта и оружия. Однако вскоре поступает противоположное распоряжение: никаких караулов не выставлять, требования местных властей на сей счёт игнорировать и казармы не покидать без специального распоряжения Сандецкого. Обескураженный такими противоречивыми командами, Черкасский обращается к Сандецкому с личным письмом. «Опасаясь искажения телеграфом наших взаимных депеш, сообщения я предоставляю через мною лично к Вашему Высокопревосходительству командированного коллежского асессора Г.Ф. Борисенко», – объясняет князь. Видимо, он ещё надеялся, что телеграфисты что-то перепутали, и вот сейчас все разъясниться и войска восстановят порядок. Хотя «как в Симбирске, так равно и по всей губернии спокойствие и порядок ничем не нарушались и, смею надеяться таковыя удастся поддержать впредь, однако, конечно, не исключается возможность поползновений со стороны подонков населения использовать настоящее тревожное время в целях разгрома… Конечно, такия обстоятельства, как начинающийся разгром Банка или Казначейства, предотвращены мерами полиции быть не могут». В общем, ситуация сложная и помощь войск может потребоваться в любой момент.

Наконец, из Казани приходит очередная депеша: местным властям разрешено привлекать войска к охране винных складов, водопроводов и прочих важных объектов.

2 марта на стенах домов появились листовки с призывом к жителям Симбирской губернии. В ней говорилось: «Телеграф принес известия чрезвычайной важности по поводу событий в Петрограде в связи с роспуском Государственной Думы. Не сомневаясь, что на ближайших же днях положение совершенно выяснится, мы считаем своим долгом обратиться к благоразумию жителей губернии, приглашая их сохранять полное спокойствие, которое теперь необходимо более, чем когда либо». Воззвание подписали: главноначальствующий князь Черкасский, командир бригады генерал-майор Бычинский, за председателя губернской земской управы М. Бонч-Осмоловский, городской голова Л. Афанасьев.

Спустя два дня – 4 марта – вышло воззвание уже от имени Черкасского. В нем сообщалось об отречении императора и его брата Михаила Александровича и о «возникновении» Временного правительства. В завершении обращения говорилось: «Симбирская губерния в лице представителей администрации, дворянства, земских людей, горожан и в единении с расположенными в ней воинскими частями (как то засвидетельствовано командующим войсками округа), подчиняет свою деятельность этому правительству, я считаю долгом обратиться к населению вверенной мне губернии с настоятельным призывом приглашая всех желающих блага нашей дорогой родине в единении, мире и согласии, следуя зову правительства, отнестись к совершающимся событиям с полным доброжелательством и усилить свои труды, каждый в своем деле, чтобы показать себя достойными сынами Великой и Свободной Страны».

Полное ощущение, что за пафосом этого обращения губернатор пытается скрыть растерянность и полное непонимание происходящего. 5 марта воззвание опубликовано в газете «Симбирянин». А накануне, как мы помним, произошли погромы в Сызрани. Видимо, поэтому в том же номере сообщается о создании комиссии по охране Симбирска: «Городская Дума постановила взять в свои руки охрану города. Есть полное основание предполагать, состав существующей полиции войдет в городскую организацию. Заведывание этой организацией возложено Думой на особую комиссию в составе гласных: М.А. Малиновского, А.А. Шаумана, Ф.С. Серебрякова и М.О. Швера. Председателем Комиссии избран Шауман». Но это в будущем. А пока исправникам и городскому голове губернатор шлёт депешу: «Сообщаю для руководства: отберите револьверы у городовых, передайте в распоряжение начальника гарнизона. При желании городского управления не встречается препятствий организовать милицию, в состав которой могли бы войти городовые. Мирным демонстрациям не препятствуйте. В случае же грабежей и насилий начальник гарнизона, по просьбе вашей или Городского Головы имеет прекращать беспорядки военною силою, на что получено согласие командующего войсками». И опять полнейшая растерянность: с одной стороны, разоружить городовых, а с другой – принять их в милицию.

А за окнами бушует праздник. Из воспоминаний члена РКП(б) В. Алексеева: «5 марта 1917 года, Симбирск. Снежный день. Змейками первые весенние канавки в снегу уходят в даль. Улицы запружены народом. У всех красные ленточки в петлицах, на фуражках. Быть без ленточки красного цвета – плохой тон. Кто без ленточки – тот за царя. Толпы возбуждены, веселы. Много солдат, интеллигенции, меньше чиновников, ещё меньше рабочих. Вдали заколыхались громады плакатов, знамён, долетели звуки марсельезы, перешедшие затем в «Вы жертвою пали». Крики, летучие митинги, шум, гам, слова <…> Интеллигенция праздновала победу над царизмом. К ней присоединилась буржуазия, затая в душе злобу <...> К вечеру выглянуло солнце, слизало лучом снежную пелену и скрылось, а толпы всё не расходились». Играли несколько духовых военных оркестров. Демонстранты шествовали по всем центральным улицам, а потом собрались у городской управы, заполнив весь Карамзинский сквер, Спасскую и Никольскую (ныне ул. Гимова) улицы. Губернатор М.А. Черкасский и городской голова Л.И. Афанасьев несколько раз выходили к манифестантам и обращались к ним с речами, призывали сохранять спокойствие и работать с удвоенной энергией для завершения войны. Многотысячная толпа на их призывы отвечала громовым ура, после чего под звуки оркестров разошлась по улицам.

Видимо, чтобы не испортить народу праздник, в тот же день, 5 марта, губернатор разослал полицмейстерам и исправникам телеграмму следующего содержания: «Никаких разрешений на собрания и лекции отныне требовать не следует и таковыя могут проходить беспрепятственно. Равным образом отменяется присутствие на этих собраниях представителей полиции».

Следующий день – 6 марта – ознаменовался сразу несколькими событиями. Во-первых, конечно, продолжением праздника: «Утром, после парада войск гарнизона, начались новые непрерывные манифестации горожан с участием солдат и оркестров», – пишет Ю.Д. Ефимов в книге «Симбирск в годы Первой мировой войны». Во-вторых, надо отдать должное господину губернатору, что «в виду свершившихся торжественных событий» у него хватило здравого смысла не распахнуть двери тюрем. В этот день он лишь отменил все наложенные им наказания и штрафы за нарушение обязательных постановлений в отношении нарушителей, которые отбывают или ещё не начали отбывать наказания. Этот акт милосердия был последним, что успел сделать князь М.А. Черкасский на посту симбирского губернатора – 6 марта из Петрограда поступило распоряжение о ликвидации института губернаторов, подписанное председателем Совета министров князем Львовым. В нём говорилось: «Временное правительство признало необходимым временно устранить губернатора и вице-губернатора от исполнения обязанностей по этим должностям. Управление губернией возлагается на председателей Земских управ в качестве губернских комиссаров Временного правительства <…> На председателей уездных земских управ возлагаются обязанности уездных комиссаров…». Председателем Симбирской губернской земской управы на тот момент был Фёдор Александрович Головинский. Ему Черкасский и передал бразды правления: «Настоящим имею честь сдать Вашему превосходительству управление Симбирской губерниею».

Последний бой полковника Столярова

Утром 6 марта в 158-м запасном пехотном полку, расквартированном в Карсуне, началась буза: первый батальон выстроился на плацу перед казармой и потребовал к себе командира – полковника Столярова – «для разъяснения текущих событий». Вряд ли солдаты уже знали о пресловутом Приказе № 1. Однако брожение в солдатских головах уже началось. А тут ещё по полку прошёл слух, будто в полицейском управлении припрятано восемь пулемётов, из которых полицейские будут расстреливать освобождённый от рабства народ. В общем, обстановка была накалена.

Но Столяров к солдатам не вышел. По официальной версии он был болен «сердечной болезнью» да ещё «потерял голос от простуды». Так что пока батальон стоял на плацу, на квартире полковника шло экстренное совещание ротных командиров, куда был приглашён и председатель Карсунской земской управы Филимонович. Рассматривался единственный вопрос: как успокоить солдат, которые уже требовали позволить им самим обезоружить полицию и арестовать всех её чинов.

Филимонович был категорически против, считая, что полиция должна оставаться на службе, пока её не заменит создаваемая милиция. Однако господа офицеры эту точку зрения не разделяли. В итоге было решено потребовать от уездного исправника (начальника полиции) Ипатова отобрать у подчинённых всё оружие, которое сдать помощнику начальника гарнизона, что и продемонстрировать солдатам.

А градус кипения на плацу рос. Решив не ждать командиров, бойцы батальона самовольно разобрали боевые патроны, чтобы идти на штурм полицейского управления.

Видя, что удержать подчинённых не удаётся, командир первого батальона подпоручик Бейдун решил поступить по принципу: «Не можешь предотвратить – возглавь!». Он встал во главе колонны и повел её к уездному управлению полиции. Столяров выехал навстречу и пытался остановить солдат, но ему уже никто не подчинялся. Вскоре к зданию подошли и остальные батальоны.

Помитинговав, договорились, что от каждого из них будет выделено по два человека для приёмки изъятого у полицейских оружия, однако, наплевав на все договоренности и больше не подчиняясь офицерам, нижние чины присоединились к «делегатам» и принялись громить управление, вынося оттуда не только винтовки и револьверы. Выбежавший на крыльцо Ипатов пожаловался Столярову, что громят уже не только оружейку, но и канцелярию, и даже погреб. Чтобы как-то остановить грабёж, командир полка собственноручно огрел двоих солдат палкой, а ещё троих приказал арестовать. Затем по его приказу всех задержанных под конвоем отвели в местную тюрьму. Кроме них и самого Ипатова, в этом же здании находилась семья главного уездного полицейского. Перепуганные женщины плакали и просили Столярова их защитить. Он пообещал, что дам в обиду не даст.

Разгром участка и арест стражников успокоили страсти. Убедившись, что солдаты вновь стали слушаться команд, Столяров приказал увести их в казармы, а у дверей полиции выставил караул. с наказом никого внутрь не пускать.

Войска ушли, однако их место на площади тут же заполнила толпа местных обывателей и крестьян, которые требовали выдать им исправника для публичного самосуда. Или, по крайней мере, показать его в окне, чтобы народ смог вволю посмеяться и поиздеваться над ним.

Узнав об этом, Столяров немедленно вернулся и стал уговаривать собравшихся разойтись, убеждая их, что Ипатов арестован, что он будет предан суду, и, если виновен, его накажут. Однако перекричать толпу, да ещё с больным горлом, полковник, конечно, не мог.

Между тем среди штатских костюмов замелькали солдатские шинели. Один из солдат, пробравшись к командиру, выкрикнул ему в лицо: «Отдай нам исправника!». «Арестовать!», – рявкнул в ответ комполка. Но, когда прапорщик Гребенщиков попытался исполнить приказ, бузотёр завопил: «Братцы! Спасите!!!», и толпа вырвала его из рук конвоя.

Страсти накалялись. Понимая, что жизнь Ипатова под угрозой, офицеры предложили Столярову вывести полицейского из дома под усиленной охраной и поместить на гарнизонную гауптвахту. Но полковник отказался, так как Ипатов находился не под арестом, а под охраной, поэтому уводить его куда-либо и уж тем более сажать на «губу» командир полка не имел права.

А толпа всё напирала, оттеснив офицеров к дверям управления. В их сторону полетели комья снега и куски льда. Откуда-то сзади стали кричать, что полковник – брат исправника, а потому и не отдаёт его на растерзание. Столяров приказал одному из прапорщиков бежать в полк и привести роту для усмирения толпы, но было уже поздно. На крыльцо вскарабкался какой-то человек с палкой в руках и со всей силой ударил ею полковника по голове. Офицер упал как подкошенный, и «революционный народ» принялся его остервенело топтать. На помощь командиру бросился прапорщик Егупов, но его сшибли с ног и жестоко избили.

Столярова доставили в полковой лазарет, где он и умер, не приходя в сознание. Медицинское освидетельствование показало: удар по голове был такой силы, что череп раскололся и пошёл трещинами, открыв зияющую рану.

Проводивший дознание по факту гибели Столярова капитан Недольский скрупулезно восстановил картину происшествия, однако найти убийцу не смог. Лишь констатировал, что никто из подчинённых полковника к его смерти не причастен. Как говорится, и на том спасибо.

А ещё в рапорте Недольского сказано: «Полковник Столяров был человек раздражительный и не стеснялся в выражениях своего порицания солдат и офицеров. Солдаты за грубость его не любили, офицеры же, зная отходчивость и доброту, ценили его знания и боевую опытность и многие с фронта присылали благодарственные письма. По своим убеждениям он был человеком либеральных взглядов и никогда их не скрывал <…> Защищая исправника, полковник Столяров поступал так из соображений гуманности, не преследуя какой-либо другой цели».

Из воспоминаний члена КПСС П.В. Редькина: «Исправник Ипатов, пока полковник яростно защищал вход в полицейское управление, перерядившись в гражданскую одежду, другим ходом выбрался из полицейского управления, задворками пробрался домой, где его ожидала запряжённая лошадь, и уехал вместе с женой в направлении села Горенок».

Так ценой своей жизни полковник спас Ипатова и его семью от неминуемой и жестокой расправы. Позже исправника всё же арестовали, поместив в Симбирское исправительно-арестантское отделение. А вот председатель Карсунской земской управы, он же уездный предводитель дворянства уже упоминавшийся Филимонович, скрыться не успел. «Огромная толпа народа появилась у дома Филимоновича. Он был схвачен и отправлен в Симбирск», вспоминал Редькин. Однако старый большевик «забыл», что прежде арестованный был до полусмерти избит «революционным народом». Так в губернии пролилась первая, но далеко не последняя «революционная» кровь.

17 апреля 2017 г. 15:45
  • 19 просмотров
 
 

comments powered by Disqus